Она остановилась уже у самой калитки, не оборачиваясь сразу. На секунду во дворе снова стало слышно всё: смех, который ещё не успел умереть, потрескивание углей, звон вилок о тарелки. Жизнь продолжала делать вид, что ничего не произошло.
Таня медленно повернулась.
— Серьёзно? — переспросила она.
Иван стоял посреди двора, красный от злости и стыда одновременно. Рубашка на нём казалась чужой — слишком белой для этой ситуации, слишком праздничной.
— Ты сейчас при всех устраиваешь истерику из-за каких-то денег? — бросил он. — Из-за семьи? Из-за людей, которые здесь сидят?
Таня тихо усмехнулась. Без радости.
— Из-за каких-то денег, — повторила она. — Иван, ты взял не «какие-то деньги». Ты взял мой год жизни. Мой труд. Мои ночи без сна. И превратил это в шашлык для гостей, которым, если честно, всё равно, на чём ты их сегодня угощаешь.
Свекровь резко встала из-за стола.
— Таня, прекрати! — голос у неё дрожал. — Не позорь мужа! Люди же смотрят!
— Люди всегда смотрят, Зинаида Петровна, — спокойно ответила Таня. — Просто обычно им всё равно, пока их самих не касается.
Она перевела взгляд на Ивана.
— Ты хочешь, чтобы я села за стол и улыбалась? Хорошо. Тогда объясни всем, как ты «добывал» эти деньги. Расскажи, как ты год не работаешь, но каждый месяц находишь поводы для праздников. Давай. Я подожду.
За столом стало совсем тихо. Даже вилки больше не звенели.
Иван шагнул ближе.
— Таня, прекрати цирк. Мы дома. Это не место для разборок.
— Дом, — медленно повторила она. — Интересное слово. Дом — это где есть уважение. А у нас, Иван, у нас уже давно склад иллюзий. Ты приносишь сюда гостей, рассказываешь, какой ты хозяин, а платить за всё должна я. И ещё молчать.
Он сжал кулаки.
— Я потом всё верну.
— Ты это уже говорил, — кивнула Таня. — Полгода назад. И три месяца назад. И на прошлой неделе, когда взял мою премию «на пару дней». Только вот «пара дней» почему-то всегда превращается в чужие застолья.
Племянница Ксюша неловко поднялась из-за стола.
— Может, мы пойдём… — пробормотала она мужу.
Но Иван резко махнул рукой:
— Сидите! Это семейное!
Таня посмотрела на него так, что он осёкся.
— Семейное? — тихо спросила она. — Хорошо. Тогда давай по-семейному.
Она шагнула обратно во двор. Все невольно напряглись.
— Я сейчас скажу одну вещь, — начала Таня спокойно, — и очень хочу, чтобы вы все её услышали.
Она обвела взглядом стол.
— Всё, что здесь стоит — оплачено мной. Не Иваном. Не «нами». Мной. Моя зарплата, мои переработки, мои деньги.
Дядя Гена откашлялся.
— Танечка, ну зачем так… может, ты не так поняла…
— Я всё поняла правильно, — оборвала она. — Я просто слишком долго молчала.
Иван сделал шаг вперёд:
— Таня, хватит.
Но она подняла руку.
— Нет. Теперь ты послушай.
Голос у неё стал твёрдым, как стекло.
— Ты хочешь быть «добытчиком»? Пожалуйста. С сегодняшнего дня ты им станешь. Но не за мой счёт.
Она полезла в сумку, достала ключи от дачи и бросила их на стол. Они звякнули о тарелку с салатом.
— Дом оформлен на меня. Машина тоже. Банк-карта — тоже моя. Всё, чем ты пользовался, — не твоё.
По двору прошёлся гул — кто-то ахнул, кто-то тихо выругался.
Иван побледнел.
— Ты с ума сошла…
— Нет, — спокойно ответила Таня. — Я как раз пришла в себя.
Она сделала шаг к нему ближе.
— Ты рассказывал всем, какой ты хозяин, да? Тогда будь им. Организуй следующий стол сам. Купи продукты сам. И объясни своей маме, почему у тебя вдруг закончились деньги.
Свекровь схватилась за край стола.
— Таня, ты не можешь так… это же наш сын…
— Ваш сын — взрослый мужчина, — перебила Таня. — Ему сорок два года. Он не ребёнок.
Иван резко ударил ладонью по столу.
— Хватит унижать меня при всех!
Таня посмотрела на него долго. Очень долго.
И вдруг её голос стал почти тихим.
— А ты меня не унижал? Когда тратил мои деньги и делал вид, что это твои достижения?
Тишина стала плотной, почти физической.
Она повернулась к калитке.
— Я заберу свои вещи завтра. Юрист свяжется с тобой.
— Таня! — его голос сорвался. — Ты не можешь просто уйти!
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Могу, — сказала она. — Я же всё это оплатила.
И вышла за калитку.
Металлический щелчок замка прозвучал громче любого крика.
Во дворе никто не ел.
Шашлык остывал.
А Иван впервые за долгое время сидел за столом, который сам не мог оплатить, и молчал.
И это молчание было громче любого его «добытчика».
